Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Дудинцев Владимир. Не хлебом единым -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  -
быть впервые с того времени, как был построен дом, раздались звонкие и частые поцелуи, и молодая соседка, которая знала все и поглядывала из кухни, поспешила закрыть дверь. Надя обняла Дмитрия Алексеевича, вернее, положила руки ему на грудь и на плечи и почувствовала идущий от его гимнастерки могучий запах рабочего - запах трудового пота и махорки. - Дмитрий Алексеевич, не могу! - сказала она и уткнулась головой ему в грудь, виновато улыбнулась и пальцем вытерла под глазами. Но вот прошли первые секунды радости. Надя спохватилась и с неловким, беспокойным чувством осторожно взглянула на Лопаткина. Да, это были только ее поцелуи, только ее слезы. Это только она бросилась на него, чуть не сбила его с ног. Надя зажгла электричество и, держа Дмитрия Алексеевича за плечо, за руку, стала рассматривать его обветренное лицо, говоря что-то радостное, какую-то неправду, потому что правда уже зародилась в ней иная. Сквозь все приличные для этого момента вздохи и восклицания смотрела другая Надя - любящая стыдливо и безмерно, но глубоко обиженная. С болью смотрела она на него, не находя в его лице долгожданного ответа, не понимая: что же это такое? Ведь полтора года не виделись, а он стоит и терпеливо отдаст себя этим минутам встречи, помня о правилах _внешней жизни_, боясь, как бы чего не забыть из этих правил. А внутренний взор его уже горит нетерпением. Там накопилась какая-то другая страсть, какая-то готовность. И Надя вдруг все все поняла. Та, любящая, которая должна была по велению природы победить этого человека, завладеть им, подсказала ей нужные слова. - Ну, пойдемте в комнату, - сказала Надя, светлея. - У меня есть для вас такие новости, что их нельзя откладывать ни на минуту. И Дмитрий Алексеевич стал еще суровее. Он был готов к любым новостям. За ними он и пришел. И она, почувствовав, что путь ее верный, взяла его за руку и мягко втолкнула в комнату. У стула стоял чистенький мальчик в синих штанишках на помочах и в белой рубашонке с вышивкой. Он складывал из зеленых, красных и желтых кубиков дворец. У него было умное черноглазое личико, широкое в бровях, остренькое внизу - лицо отца. - Ах ты, разбойник! - сказал Дмитрий Алексеевич. - Здравствуй! Но это тоже была дань внешним правилам. Сказав, что следовало сказать малышу, Дмитрий Алексеевич сел на свободный стул и приготовился слушать новости. - Я не разбойник, - отчетливо и спокойно сказал Николашка. Но чужой дядя уже не слышал этого. Взгляд Дмитрия Алексеевича рассеянно скользнул по знакомой комнате, и вдруг он увидел у стены свою чертежную доску - "комбайн", подаренный ему когда-то профессором. - Ого, старый приятель! - Он вскочил, шагнул к доске, и Надя, которая теперь с тревогой следила за ним, заметила, что в нем ожил прежний Дмитрий Алексеевич. - Да, это Евгений Устинович для вас просил сохранить... - сказала она. - Ах, с ним такая беда... Даже не знаю, как начать... - Я был там. Мне сказали, - проговорил он. - А вы знаете?.. Ведь он умер... Дом не обрушился от этой новости и день не потемнел. И Дмитрий Алексеевич встретил эту весть без содроганья. Как и там, на скамье перед клумбой, ум его оцепенел, не принимая этой перемены в жизни. - Я его к себе взяла, он у меня жил почти год, - задумчиво рассказывала Надя. - Ничего не восстановил из своих изобретений, не пытался даже. Только о чертежной доске заботился, просил сохранить для вас. Тихий какой-то стал. И еще - напряженный, все время казалось, что он дрожит. По ночам почти не спал. Галицкий был здесь, настаивал, чтобы он занялся своими делами. Обещал помочь. А Евгений Устинович, знаете, что сказал? Ясно так, в первый и последний раз: "Это никому не нужно. Ни изобретения, ни ваша помощь. Огонь опередил нас с вами, похитил секрет своей гибели". Видите, даже шутил. А потом у него отнялась левая сторона... Через несколько дней после отъезда Галицкого. Лежал спокойно, три дня или четыре. Вас упоминал, еще сказал несколько раз: "Человек умер полностью. Обе половинки. Никакого следа"... И вот, осталась чертежная доска... Мы ее с Николашкой каждый день вытираем. Бережем для Дмитрия Алексеевича память о дедушке Бусько. - Спасибо, - тихо сказал Дмитрий Алексеевич. И его усталые, глубоко посаженные глаза остановились на Наде, постепенно теплея. И он обнял ее! Но это он благодарил ее за дружбу и за память о старике Бусько. Тогда Надя выпрямилась, спокойно подошла к этажерке и вытащила зажатый между книгами портрет Жанны Ганичевой. - Вот еще я для вас у него взяла. Как только вас арестовали... Что это меня надоумило? - беспечно проговорила Надя, посматривая на него. - Мог ведь сгореть! Дмитрий Алексеевич взял портрет. - Да... Евгений Устинович... - сказал он. Мельком взглянул на портрет и рассеянно положил его на крышку пианино. Что-то далеко, отрадно подпрыгнуло в Наде. Но глаза Дмитрия Алексеевича снова стали суровыми. Прежний живой и даже влюбленный человек опять ушел куда-то. Он ушел от Жанны, но ушел и от нее, чуть виднелся где-то вдали. А на месте его сидел каменно-твердый исполнитель какого-то долга, глядящий сквозь пальцы и на смерть и на жизнь. Длинная дорога, уставленная верстовыми столбами, поглотила его, и он стал вечным ее ходоком. Он упорно, спокойно шел по ней и сейчас, и впереди него туманились безразличные пространства - большие, чем те, что он пересек. - Да, так вы говорите, новости? - спросил он голосом этого ходока, глядя только вперед, на дорогу, находясь целиком во власти привычного движения. А женщина сверкнула на миг глазами и тут же их погасила. Стала тихой, мягкой... - Дмитрий Алексеевич... - она подошла к нему сзади. - Я вижу, вы сидите здесь... - с каждым словом она нажимала ему мягкими руками на плечи, - и думаете, наверно, с чего начать... А? Я ведь вижу... - И Надя запнулась, порозовела. Потом приблизилась к его уху и шепнула: - А машина уже работает! Честное слово! Хорошо работает! Два или, кажется, даже три месяца. Уже об этом знают многие, и строятся еще две! Еще! Дмитрий Алексеевич не вскочил, не подпрыгнул. Он только наклонил голову, как бы прислушиваясь, сказав: "Ага-а!" У него не раз уже бывали удачи, приливы, после которых он опять оставался на мели. - А где, вы говорите, работает машина? - На Урале. У Галицкого! - Так-так... Ну, ну, рассказывайте. Оказывается, Галицкий, приехав однажды в Москву, узнал обо всем, позвонил Наде, а потом явился и собственной персоной прямо на квартиру. Надя часа три рассказывала ему всю историю, а он ерошил свою бесформенную, как у нестриженого мальчишки, шевелюру и водил глазами. "Вот так", - и Надя повела глазами на потолок, потом на дверь и уставилась в пол. - Ну и что, значит, вы говорите, машина работает? - перебил ее Дмитрий Алексеевич. - Ну конечно же! И она продолжала рассказывать, торопясь, время от времени захватывая воздух для новой фразы. А он смотрел на нее, как в окно, за которым туманился далекий Урал. Галицкий, выслушав трехчасовой, подробный рассказ Нади, ни разу не перебив, вдруг спросил: "А где живут эти - Крехов и Антонович?" Надя этого не знала, но дала ему номер телефона. "Попробуем что-нибудь сделать", - сказал Галицкий. Потом вдруг вскочил и стал прощаться. "Да у вас ведь телефон! Можно, говорит, позвонить?" Вышел и стал набирать телефон института. Вызвал Крехова. "Товарищ Крехов? Очень хорошо. Говорит с вами некто Галицкий. Ну, раз вы знаете меня, тем лучше. Давайте встретимся с вами. Приходите ко мне, говорит, в министерство, вместе с товарищем Антоновичем. Вы не возражаете против "левого" заработка? Вот я вам и Антоновичу дам хороший договорный проект. Нет, чепуха, - он так сказал, - это вы за недельку... Будете по вечерам прихватывать часа по три, и все... Приезжайте. Кончатся занятия - и сразу ко мне". - У нас же был готовый проект! - перебил ее Дмитрий Алексеевич. Он уже горел, уже сиял, как тогда, в лучшие свои голодные, но веселые дни. - Все чертежи сожгли, - сказала Надя. - Комиссия, во главе с Урюпиным. - Ага! - сказал Дмитрий Алексеевич темнея. - Ну, ну, я слушаю... Крехов и Антонович отлично все поняли и вместе с Галицким сделали несколько основных листов эскизного проекта - за двенадцать дней. Прихватывали, правда, не по три часа, а часов по шесть. Ночами работали все трое, в комнате у Нади. А Надя подавала им чай и выбрасывала окурки из пепельницы; А Евгений Устинович, белоголовый, тихий, сидел в валенках около батареи и смотрел на них, не веря ни во что. Галицкий увез эти листы и на свой страх и риск приказал заводским конструкторам закончить проект и построил на заводе первую машину. Оказывается, Галицкий применил принцип машины Дмитрия Алексеевича и построил установку для литья одного из тех "тел вращения", о которых когда-то шла речь у генерала. Завод у него громадный - через два месяца машину уже установили на фундамент в литейке и опробовали. Надя была там, на заводе, и видела все. Машина сразу же стала давать правильные отливки, начала выталкивать их одну за другой. Народ собрался, у Нади рука заболела от пожатий. Но конвейер, или питатель, как его там назвали, оказался маловат, и изложницы быстро перегрелись. Это был просчет самого Галицкого. Через неделю увеличили длину конвейера, и с тех пор машина работает в три смены, без остановки. Галицкий говорит, что она заменила целый участок в литейном цехе. Он послал подробный доклад своему министру. Все расходы были утверждены, и Крехов с Антоновичем получили свой гонорар, которого они, правду говоря, не ожидали. - Они, конечно, сидели ночами не для того, - сказала Надя. - Они все подтрунивали над этим гонораром: "Как бы ни пришлось, наоборот, с вас, товарищ Галицкий, если машина не пойдет". А Галицкий помалкивал и торопил их. Торопил и сам, как машина, работал - молча. Он - на столе, Крехов - на этой вот чертежной доске, а Антонович свою принес. На кровать уложил и чертил. - А как эти... наши друзья? Живы и здоровы? - спросил Дмитрий Алексеевич. - Здоровы. Машину свою в газетах все время хвалят. Завод, по-моему, строят. Шутиков за границу уже два раза ездил. - А про нашу они знают? - По-моему, нет еще. А узнают - не страшно. Машина уже в работе! - Говорите, хвалят в газетах? Как же так? Кое-что, значит, скрывают. У них на этих машинах все гладко идти не может... Так что нам, Надежда Сергеевна, еще предстоит... - Неужели еще?.. - и Надя сразу словно бы осунулась. Она верила теперь всем предсказаниям Лопаткина. - До каких же это пор, Дмитрий Алексеевич? - Чья возьмет на этот раз, мы еще посмотрим, - сказал Дмитрий Алексеевич, угрожающе глядя в сторону. - Но драться они будут. Не могут иначе... Работающая машина, а теперь, как вы говорите, их будет три - три наши машины станут против их завода, и сразу все будет ясно. Гласность, спор, сравнение - все это для них крест, скандал. Придется списывать миллионные убытки, а за это, знаете, иногда по шапке дают. Как только они узнают про нашу машину, сразу что-то начнут придумывать - это наверняка... В эту минуту Николашка, который не спускал глаз с гостя, оставил свои кубики, нерешительно оторвался от стула, подошел и остановился против Дмитрия Алексеевича. - Вы Дмитрий Алексеевич? - спросил он. - Я, - сказал Лопаткин. Мальчик подошел ближе. - Вы были в далеком путешествии? Правда? - Правда. В очень далеком... И мальчик отошел, задел локтями свой дворец, и кубики с грохотом посыпались со стула. Собирая их, ползая по полу, Николашка о чем-то размышлял и изредка поглядывал на Дмитрия Алексеевича черными, умными глазами - глазами Дроздова. - Поди, Коленька, погуляй во дворик, - сказала ему мать. - Я вырасту большой и тоже поеду в далекое путешествие, - ответил он. - Ох, лучше не ездить, - Надя со слабой улыбкой посмотрела на Дмитрия Алексеевича. Он ответил ей таким же взглядом. - Путешествий бояться не надо. Кто боится путешествий, тот, конечно, не поедет. По он и не уйдет далеко! Он замолчал, задумался и машинально вытащил из кармана кисет, сшитый из рукава старой гимнастерки. Достал сложенную книжечкой газету, оторвал листок, спохватился и встал. - Курите, курите, пожалуйста! - Нет, я выйду... - Да нет же, курите здесь. Мне хочется с вами сидеть и говорить... - Нет, я в коридоре. И позвоню Захарову. Как, по-вашему, надо? - Они вас ждут. Мы думали, что вы приедете раньше. Дмитрий Алексеевич свернул цигарку корявыми, мозолистыми руками, вышел в коридор и там чиркнул спичкой и, прислонясь спиной к стене, несколько раз подряд глубоко затянулся дымом. И, как все курильщики, он выдал себя этими частыми затяжками. Украдкой наблюдая за ним, Надя видела не простые затяжки курильщика, а скрытые от людей вздохи - те вздохи, у которых нет дна. Леонид Иванович - тот курил гораздо спокойнее, это Надя заметила еще там, в Музге. Большая, толстая цигарка, несколько раз мигнув красным огоньком, догорела до пальцев, покрытых на концах коричневой коркой. Морщась, Дмитрий Алексеевич докурил ее, погасил о подошву сапога, вышел в кухню, вернулся и снял трубку телефона. Цигарка успокоила его, как материнская рука. Но спокойствия его хватило всего лишь на полминуты. Он набрал номер, услышал басистое "да", и рука его сильнее сжала трубку, а голос задрожал. - Товарищ Захаров! Это я! Это Лопаткин говорит! Лопаткин, который... - А-а-а! - радушно заревела трубка. - Наконец-то! Здравствуйте, товарищ Лопаткин! С приездом! Мы уже месяц целый вас ждем. Как здоровье? - Здоровье неплохо, товарищ Захаров!.. Я слышал, машина построена. - Да-а! - задорно отвечал Захаров. - Еще бы! Она уже внесла, так сказать, поправку в наш промфинплан! Так что же нам по телефону... Приезжайте! Давайте завтра утром. Я шоферу скажу. Вы где остановились? - Еще пока нигде не остановился. Я так приеду. - Что значит так? Вы утром позвоните мне, и я подошлю! Договорились? Так Дмитрий Алексеевич - до завтра! Жму руку! Будьте здоровы. Повесив трубку, Дмитрий Алексеевич опять прислонился к стене и стал свертывать новую цигарку. Он закурил, пустил дым к потолку, и Надя, стоя в дверях, сказала ему как бы шутя: - Вижу, вы теперь не следите за нормой... - Последняя, - сказал Дмитрий Алексеевич. Когда он докурил, Надя опять, взяв за руку, легко втолкнула его в комнату. - Я кое-что поняла из вашего разговора. Как это так не остановились нигде? А у меня? - Я думал, может быть, неудобно? - Боитесь меня скомпрометировать? - весело сказала Надя. В эти слова было нечаянно вложено что-то такое, какое-то грустное воспоминание, и Дмитрий Алексеевич постарался ничего не заметить. - Вы что-то все оглядываетесь, - сказала Надя. - Его здесь нет. Он давно уже здесь не живет. Так что можете располагаться у вашего соавтора, как дома. Мимоходом Надя взглянула на себя в зеркало, и оттуда на нее глянуло похудевшее и настороженное, странно белое лицо с большими темными глазами. Они сели друг против друга. Наде показалось, что Дмитрий Алексеевич украдкой посматривает на нее какими-то горящими глазами, и она опустила ресницы, чтобы не мешать ему. Ей многие говорили, что у нее за эти годы появилась новая, грустная красота. "Если она действительно появилась, пусть помогает мне", - подумала Надя. Немного погодя она, затаив дыхание, взглянула на Дмитрия Алексеевича. Оказывается, только ей одной было тесно в этой комнате. Он уже чувствовал себя здесь, как дома. Достал блокнот и, прикусив губу, смотрел в него теми же горящими глазами. - Что это у вас? - тихо спросила Надя. - Кое-какие мысли. Эскизик небольшой, - и он, счастливо покраснев, спрятал блокнот в карман гимнастерки. - Это вы _там_ сделали? - Там, - ответил он и улыбнулся. - Как видите, слова "лишение свободы" неточны. Кто научился думать, того полностью лишить свободы нельзя. - Ну и что вы там надумали? - Так, небольшую вещь... Если наша машина действительно пойдет... В общем, автоматический цех по производству труб. Знаете, я убедился... - В чем? - Прав Евгений Устинович. Прав Араховский. Мыслитель не может не думать. Когда человек долго упражняется, перебирает в уме какой-нибудь клубок вопросов, он постепенно достигает совершенства в этой области. И тогда что-то растормаживается в голове, и наступает цепная реакция. Одна мысль рождает другую. Это целый мир. Я вижу огромные возможности. То, что раньше мне казалось решением только частного вопроса, в действительности ключ ко многим большим делам. В первый раз я задумался над этим, когда вы мне подали мысль о двухслойных трубах. Помните? Я тогда увидел вдруг краешек того, что _там_ открылось мне полностью. Так что естественно: когда тебя посетит такая мысль, разве можно сидеть, и горевать о том, что твое физическое передвижение ограничено забором? Наоборот, я там был свободен от этой дурацкой переписки, от всех этих обвинений в клевете, в корысти, в лжеизобретательстве. Сидишь себе высоко-высоко на ферме моста, вверху - небо, внизу - река, пороги. Электричества нет. Что-то случилось с трансформатором. Слезать вниз нет смысла. Вот и думаешь, пока внизу чинят. Два часа! Или вечером - сядешь около барака... Да, этот человек, в котором чуткая готовность к бою стала привычкой, - он не мог, спустившись оттуда, со своей высокой фермы, сразу окунуться в теплые заводи, поросшие вечной травой, наполненные звоном и стрекотом, кишащие своей жизнью, своими особыми страстями и далекие от холодного и стремительного главного течения. "Ничего", - сказала себе Надя, ласково посмотрев на его спину, обтянутую белой, вылинялой гимнастеркой, и ушла на кухню ставить чайник. Там она немного замешкалась, а когда вернулась, то можно было заметить, что губы ее с помощью соседкиной помады стали чуть-чуть краснее, самую малость, а лицо как будто стало матовым, хотя родинка на щеке оставалась такой же милой и бархатистой. - Ну? - сказала она, глядя на него и слегка краснея. Вопрос этот был задан оттуда, из лесных зарослей жизни, и Дмитрий Алексеевич его не услышал. - Что "ну"? - спросил он, смеясь. - Вы же еще не закончили свой рассказ! Закончите - тогда наступит моя очередь. - Ну-ну, - прозвучал тот же голос, и Надя, сев против Лопаткина, стала рассказывать. Это была уже новая глава в ее рассказе - о том, как и почему Дмитрий Алексеевич был освобожден. Одним из первых героев этой главы, неожиданно для Лопаткина, Надя назвала Андрея Евдокимовича Антоновича. Оказывается, в тот час, когда он вместе с Максютенко спускался в котельную, чтобы по решению комиссии сжечь два мешка документов, им овладел вовсе не страх, как это показалось Максютенко. Бояться, собственно, нечего было. Боялись Максютенко и Урюпин. У Антоновича ноги подкашивались от другой причины: он слышал, что Надя просила выдать ей папку с несекретной перепиской Лопаткина и что ей отказали. Во время работы комиссии он осторожно заговорил об этом, и Урюпин, громко хохоча, поднял его на смех. Антонович знал, что в папке не только свобода - вся жизнь Дмитрия Алексеевича. И притом у него было свое мнение по поводу всей этой истории: он считал, что Лопаткина осудили неправильно. Теперь, спуская

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования