Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Дудинцев Владимир. Не хлебом единым -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  -
ть, которую я одна могу понять до конца и за которую вас не могу не поблагодарить. Вы пишете, что работа интересная и даже про оклад... Но мы с вами понимаем, что не в окладе дело. Я не поеду к Вам, потому что Вы теперь знаете мое отношение к Вам, как и я знаю Ваше отношение ко мне. Я не должна больше Вас видеть. Я знаю также, что есть женщина, которая принесла большие жертвы, чем я, и которая, наверное, вас больше любит, чем я. Хотя это последнее я не могу себе представить..." Последние строки сказали Жанне все. Она была достаточно сообразительна, она была все-таки Ганичева, - и поэтому, отложив письмо, она сделала вид, будто оно полностью все для нее разъяснило. Но и Надя была настороже. Она тоже увидела кое-что и поспешила поправить дело. - Это моя подруга. Дмитрий Алексеевич послал ей приглашение работать у него - она хорошо знает языки. И она, конечно, прилетела бы. Но ей известно, что вы в Москве. Чудачка! Золотой человек! - Вы, значит, были в Музге? Простите, а как вас зовут? - Надежда Сергеевна... - Дроздова? - Дроздова, Надежда Сергеевна. - И Надя с невинной ясностью посмотрела на нее. "Будь как будет, - подумала она. - Если она знает что-нибудь, пусть знает. Если ничего не знает, незачем ей тогда вообще вникать во все эти истории..." Но Жанна что-то знала. Может быть, ей рассказала мать, может быть, сестра написала. Имя Надежды Сергеевны было ключом, который соединил все и мгновенно прояснил. И Жанна, не сводя восхищенных глаз с сидящей перед нею героини, сразу поднялась, стала прощаться. - Я засиделась у вас... Наверно, я не дождусь его. Уж ладно, я зайду как-нибудь в другой раз или позвоню... - Я передам ему, - сказала Надя, проходя за нею в переднюю. Здесь Жанна привычным движением набросила на себя манто, а Надежда Сергеевна сразу словно удалилась куда-то "и издалека посмотрела на маленькую фигурку Жанны. Потом приблизилась и подала Жанне руку. - До свидания, Аня... Заходите. Я ему все передам... Она вышла за Жанной из подъезда, к очищенному от снега тротуару, и здесь увидела новенькую, словно облитую стеклом "Победу" песочного цвета. В машине сидел жирненький военный, кажется майор. Увидев Жанну, он нажал кнопку сигнала, и "Победа" весело запела. Жанна еще раз попрощалась с Надей и пошла к машине. Манто сидело на ней чуть косо, его даже не переделывали. "Девочка-загадочка", - подумала Надя. Вечером приехал Дмитрий Алексеевич. Он провел весь день у Крехова - знакомился с машиной для литья из стали под давлением, которую Крехов уже много лет проталкивал вместе с изобретателем. По лицу Дмитрия Алексеевича было видно, что изобретение оказалось очень интересным. Он ничего не замечал, рассеянно улыбался, морщил нос, ум его продолжал работать над машиной. Долго еще глаза его смотрели куда-то за пределы комнаты. Потом он начал остывать - Надя и это определила по его лицу. У него появилось то мягкое, усталое выражение, которое больше всего нравилось ей. В такие минуты он как бы снимал суровую стражу, и Надя входила в его душу, часами тихо блуждала в этом лабиринте, изредка встречая то наглухо запаянную, неведомую дверь, то дверь, закрытую лишь для виду, а за нею - неожиданные подарки. Они сели вместе за стол пить чай. Надя собралась с силами и как могла беспечно проговорила: - Жанна к тебе приходила сегодня. Часа полтора сидела. - А что она?.. - Дмитрий Алексеевич посмотрел на Надю. - Хочет просить тебя, чтобы ты устроил ее к себе в бюро. - Бюро-то еще нет! Потом мы же с нею как будто все сказали. Она сама закрыла дверь. Говорит "уходи" и дверью - хлоп. - Значит, она тебя любит. И ты должен серьезно отнестись к этому и сделать все, что можешь. Ты должен, по-моему, поехать и успокоить ее, и устроить на работу. - Она же химик! Если в литейный цех? Правда, там металлургический уклон. Неужели я обязан... - Конечно, обязан... "Раз она велит..." - подумал Дмитрий Алексеевич и решил на следующее утро поехать к Жанне. Но какая-то мелочь отвлекла его, задержала, и он отложил свой визит. И следующие три дня Дмитрий Алексеевич не вспомнил о Жанне. Он работал в Гипролито над первым своим проектом, тем самым, который был когда-то забракован Шутиковым. Этот проект был на девяносто пять процентов готов еще тогда. Но теперь у Дмитрия Алексеевича, у Крехова и у Антоновича появились новые мысли, в связи с чем проект пришлось кое в чем заново "переиграть". Второго ноября в нескольких научных и проектных институтах Москвы с утра началась веселая суматоха - в этот день академику Саратовцеву исполнилось восемьдесят лет. Дмитрий Алексеевич заранее - по телефону и специальной запиской - был извещен о том, что его присутствие на юбилейном торжестве весьма желательно и что он должен сидеть в президиуме. - Белый флаг, - сказал Крехов, прочитав эту записку. С утра Дмитрий Алексеевич сходил в баню, побрился и надел "фундатора" - так называл он свой новый черный костюм. Надя завязала ему галстук. Застегивая пальто, он сбежал по лестнице вниз и вдруг вспомнил о Жанне. На миг остановился, перебирая пальцами, и тут же решил, не откладывая, заглянуть к ней. На метро он пересек весь город. Вот и дом ее, вот и арка, и подъезд. На звонок вышла незнакомая женщина в несвежем переднике. Дмитрий Алексеевич поблагодарил ее и направился в комнату Жанны. Она была заперта. - Товарищ! - услышал он за спиной повелительное. - Товарищ, я же говорю вам: она уехала. - Куда? - Она же в Кемерово... - Ах вот оно что... Во-от что... - проговорил он, хмуря брови. - И ничего не передавала? Говорила что-нибудь? - Вы Дмитрий Алексеевич? Она оставила вам письмо. Дмитрий Алексеевич подошел поближе к лампочке, разорвал белый конверт, в два мгновения прочитал все письмо. "Я уезжаю в Кемерово. Ты сейчас поймешь все. _Есть женщина, которая принесла для тебя жертвы, большие, чем я_. Она и любит тебя больше, только недавно я поняла, что это возможно. Я не смогу жить рядом с тобой и с твоими товарищами и подругами, из которых каждый и каждая лучше, чем я, и доказали это на деле. Прекрасно понимаю, что, глядя на меня и на Надежду Сергеевну, ты поневоле будешь сравнивать, потому что разница налицо. Береги свое счастье, она тебя любит. Я тороплюсь на поезд. Дорогой мой учитель, Дмитрий Алексеевич... - здесь она, должно быть, спохватилась, - времени у нее не было, - она написала: "Жан", гневно перечеркнула и расписалась рядом: "Анна". - Когда?.. - спросил Дмитрий Алексеевич. - Вчера... - ответила женщина. Он не заметил, как вышел из подъезда. Письмо Жанны что-то в нем глубоко задело. Должно быть, потому, что душа ее еще не израсходовала сил, которые нужны, чтобы страстно любить и горько рыдать. Загадка! Никакой загадки - все ясно. _У нее открылись глаза_. Через двадцать минут Дмитрий Алексеевич появился в Гипролито, в той комнате, где трудилась его группа, и его встретили Крехов и Антонович, которые были в новых коверкотовых кителях, с зеленым кантом. В этот день группа работала ровно и сосредоточенно, как всегда. В пять часов Крехов и Антонович вышли и минут через сорок вернулись, причем еще издали Дмитрий Алексеевич услышал их громкие, веселые голоса: эта сорокаминутная отлучка, как они пояснили, входила в программу чествования академика. В шесть часов у институтского подъезда остановился большой желтый с красным автобус. Его заполнил рядовой состав института, и, так как чествование академика было уже начато не только Креховым и Антоновичем, в автобусе сразу же пошла громкая перекличка молодых и старых подвыпивших остряков, и грянули дружные взрывы смеха. Автобус загудел и тронулся, и к подъезду неслышно стали подкатывать запорошенные свежим снегом машины начальников. Дмитрий Алексеевич позвонил Наде, Поторопил ее, посмотрел на часы и, выбежав из подъезда, остановил такси. По дороге к Таганке, в Индустриальный институт, где должно было состояться чествование академика, Дмитрий Алексеевич думал о Жанне. Пожалуй, все сложилось к лучшему. В общем-то, конечно, дела сложились не очень счастливо, скорее, пожалуй, грустно. Он даже сказал вслух: "Грустно!" - и посмотрел при этом на часы - на много ли он опоздал. Он тут же увидел нелепость этой мелкой заботы перед лицом события, которое, он чувствовал, никогда не уйдет из его памяти. И он задумался: "Отчего бы это - этот земной взгляд на часы? А люблю ли я Надю? Когда-то ведь я ее почти ненавидел! Да, я, должно быть, привык к ней. Но разве это - то? То было другим... Даже не вспомнишь толком, что это такое - все равно, что вспоминать молодость!" И Дмитрий Алексеевич попытался припомнить свою молодость. Кое-что вспомнилось. Это было чувство здоровья во всем теле. Невольно на каждую девушку смотрел - в метро, в трамвае, на улице, - и ухо само слушало их голоса. И все они были красавицы. Даже те, что считались явно некрасивыми, и у них была своеобразная, нежная красота. Где они? А запахи? А постоянное ожидание неизвестного счастья! Готовность засмеяться, только был бы повод! А сейчас дают на десять лет больше - и не удивляешься... "Можно было бы все вернуть", - подумал он. И ему показалось, что он слышит отдаленный зов сибирских тополей - то, что он когда-то слышал рядом. Бери ружье - теперь ты свободен - и уезжай на край света дикарем! Не послушаться ли этого зова, пока еще слышно? Хотя - зачем? Дуб потому и растет по тысяче лет - ведь ему время не нужно! Ему что десять, что тысяча лет! "А для меня время - это все. Могу ли я брататься с тополями? Жизнь нужна для дела". - И он усмехнулся, поймав себя на этой мысли. "Да, родной, у тебя появился любимый конек! А это говорит, что мы, дорогой товарищ, постарели!" Тут как раз машина затормозила перед подъездом института. Дмитрий Алексеевич поспешно расплатился, пробежал в раздевалку, затем, причесываясь на ходу, раскланиваясь со знакомыми, поднялся по широкой лестнице, мимо старинных зеркал, наверх в ровно и весело гудящий актовый зал. Академика еще не было. Президиум, который был намечен и оповещен заранее, собрался за кулисами - множество новых кителей и черных костюмов. Здесь был генерал - директор Гипролито, в стороне Дмитрий Алексеевич заметил желтое и умное лицо и новый китель Дроздова. От группы к группе переходил застегнутый на одну пуговицу Вадя Невраев. Он подошел к Дмитрию Алексеевичу и сердечно пожал ему руку, сказав: "Смотрите-ка, старик Флоринский не приехал!" Потом в зале раздался жаркий грохот. Все встали. Это появился академик. Он медленно шел по центральному проходу к сцене. Свита - генералы с лампасами и ученые в черных костюмах, и среди них черная гора с желто-белой верхушкой - Авдиев; свита шла за ним, как взвод музыкантов, улыбаясь, шевеля губами, неслышно ударяя в ладоши. А сам академик - розовый здоровячок, с небольшой плешью и с остро торчащими вверх концами усов - раскланивался и улыбался направо и налево. Президиум взошел на сцену. Дмитрий Алексеевич сел с краю, в третьем ряду. Кто-то далеко впереди него объявил вечер, посвященный чествованию академика Петра Венедиктовича Саратовцева, открытым. Кто-то еще дальше поднялся, прошел на другой конец сцены, к трибуне, и начался доклад о научных заслугах академика. Академик, оказывается, написал много трудов и еще в 1928 году разработал некоторые важные проблемы, которые до сих пор не утратили своей ценности. Кроме того, он заложил основы той теории, которая позволила затем прийти к решению... - Петр Бенедиктович, славный наш юбиляр, - шамкая, с проникновенной дрожью читал докладчик на трибуне, - постоянно являл нам... да, благородный пример принципиальности и научной объективности. Он умеет понять ошибки молодых и, поправляя их, щедро раздает чистое золото своего драгоценного опыта... Где-то в зале слушала эти слова и Надя. Она должна была бы уже прийти. "Как бы пробраться в зал?" - подумал Дмитрий Алексеевич. Стараясь не скрипеть половицами, он прошел за кулисы, открыл фанерную дверь. За дверью была лестница и по ней мелко и мягко семенил вниз Вадя Невраев. Он что-то жевал, лицо его было краснее обычного. Увидев Дмитрия Алексеевича, он будто остолбенел - затих, затем показал бутерброд с колбасой и молча несколько раз ткнул пальцем вверх. Потом подошел вплотную, дохнул винцом и опять настойчиво показал пальцем на лестницу и вверх. - Только вам сообщаю. По дружбе. Идите скорей! - и он уплыл за фанеру, в президиум. Дмитрий Алексеевич поднялся на третий этаж. Здесь тоже была маленькая, чуть приоткрытая дверь, но за нею виднелась не фанера. Там сверкали стеклом и никелем, белели камчатным полотном два длиннейших стола, приготовленных для юбилейного банкета. Вокруг них хлопотали люди в белых куртках - одну за другой приносили и ставили на столы вазы с апельсинами, словно зажигали один за другим уличные фонари. - Можно пройти через зал? - спросил Дмитрий Алексеевич у одного из них и, получив разрешение, быстро прошел вдоль столов на тот конец, к главной лестнице. Еще сверху он увидел все три входа в актовый зал с открытыми настежь дверями. "Дорогой Петр Бенедиктович! - звонко донеслось оттуда вместе с волнами теплого, обжитого воздуха. - В день вашего восьмидесятилетия мы, научные сотрудники и служащие института, с чувством глубокой благодарности шлем..." Бесшумно ступая, Дмитрий Алексеевич сошел по лестнице, приблизился к центральным дверям и увидел Надю. Прислонясь к блестящему, крашеному откосу двери, держа под мышкой сумочку, она слушала оратора. На ней был ее темно-серый с сиреневым отливом костюм - уже не новый. Свои темные, с бронзовыми струями волосы она свернула на затылке в тугой и длинный пучок, и вокруг него, как и раньше, как и в юности, витала непокорная, золотистая дымка. Дмитрий Алексеевич подошел к Наде и осторожно взял ее под руку. Она не вздрогнула, не оглянулась! Она порозовела чуть-чуть и прижала его руку. Целая минута прошла - и вот она медленно повернула к нему лицо. Оно было грустное, и в глазах был все тот же, знакомый Дмитрию Алексеевичу вопрос. Вокруг них не было никого. Он спокойно подал Наде письмо Жанны. Она прочитала, подняла на Дмитрия Алексеевича глаза. - Уехала?.. - Уехала. И они замолчали. Стали смотреть на сцену. Там, на трибуне, негромко, но внушительно Вадя Невраев читал приветственный адрес министра и посматривал при этом на академика. Юбиляр слушал приветствия стоя. Сам министр неподвижно сидел в центре президиума, и был он в эту минуту больше чем когда-нибудь похож на портрет Бетховена. Вадя дочитал адрес, сошел с трибуны, передал папку академику и хотел было пожать его руку и даже подался вперед, чтобы поцеловать заслуженного человека, но наткнулся вдруг на его несколько округлую, но все же крепкую спину. Академик, взяв красную, с золотыми буквами папку, торжественно направился к министру. Само собой очистилось в рядах президиума место для встречи двух больших людей. Они встретились, троекратно поцеловались. Тут же неожиданно вспыхнул магний фотографа, и весь зал загремел, загрохотал. "Очень хорошо, очень, очень хорошо!" - сказал кто-то неподалеку от Дмитрия Алексеевича. - Я тут надумал одну вещь, - сказал Дмитрий Алексеевич в этом шуме, притягивая к себе мягкий, уступающий локоть Нади. Сказал и умолк. - Ты что? - она оглянулась. - Я надумал одно дело. Мы же все-таки с тобой не первый день... Надо бы к венцу, а? Она ничего не сказала. - Надюша... Я серьезно предлагаю. Руку и сердце, - он неловко улыбнулся. Она закрыла глаза, губы ее чуть-чуть вздрогнули. Она словно бы перевела дыхание и тяжело посмотрела на Дмитрия Алексеевича. - Мне, знаешь, что показалось? Мне показалось, что ты только сейчас это надумал... Она уехала, и ты... так у тебя получилось. Ты имей в виду, я не требую, не прошу. Ничем ты не связан. Ничем! Говори только со мной всегда правду, как ты до сих пор говорил... Я ведь и так твоя жена... Я же знаю, что ты меня... любишь, но не так... И она уткнулась в уголок, между ним, и стеной. - Надя! - зашептал он ей. - Надя! Успокойся, милый! Ты чего! - Ничего, - шепнула она, копошась пальцами в его рукаве. В эту минуту вдали на сцену поднималась делегация из трех человек, неся на полированной доске модель какой-то машины. Модель была установлена перед академиком на стол президиума. Один из делегатов наклонился над ней, что-то тронул, и машина не спеша задвигала своими рычагами и завертелись, замелькали ее колеса. Зал ответил на это дружными аплодисментами, и в ту же минуту Дмитрия Алексеевича словно подменили. Рука его стала жесткой. Он изумленно замер, будто вдруг прозрел, не то улыбаясь, не то собираясь закричать. - Что делается! - шепнул он. - Неужели ты не видишь? Что Надя видела? Вдали на столе президиума что-то, поблескивая, вращалось, и весь зал и президиум дружно аплодировали. - Машина-то! Это же револьверная! Шестистволку преподнесли академику! Урюпинскую! Миллионы, понимаешь? Миллионы с того света вышли на стол. Угробленные! Ничего не подозревавший директор какого-то далекого завода старательно готовил этот дар. До него еще не дошли из Москвы вести о машине Лопаткина, и он, наверно, не прочитал еще приказа "три двойки". И вот поднес академику как раз то, о чем полагалось сегодня молчать! Модель продолжала свое дело - поворачивала барабан и целилась в президиум по очереди всеми шестью патронами. Петр Бенедиктович побагровел, посмотрел на нее боком, потом с ядовитой благодарностью взглянул на Авдиева, и усы его начали дрожать. Дроздов чуть заметно улыбался, но аплодировал. Авдиев хлопал своими толстыми руками, наклоняясь к соседу, и что-то говорил ему, гневно кивая на блестящую машинку, встряхивая желто-седыми кольцами волос. А в общем, понимали все это немногие - восемь или десять человек. Еще человек двадцать догадывались об ошибке директора, но эти не подавали виду - усердно хлопали. А весь зал гремел. Что ни секунда, то громче: потому что имя академика было известно каждому, минута была торжественная, машина занятно мерцала на столе, работала сама, без посторонней помощи, олицетворяя собой технический прогресс. В зале почти никто не видел горькой стороны этого торжества. "Ну, а я? - думал Дмитрий Алексеевич. - Что же, и мне закрыть глаза? Вот я наконец вижу невидимый град Китеж. Видят его только сами китежане... и вот я. Если я выйду сейчас туда и скажу: вот что это за машина, - меня никто не захочет слушать! Будут смотреть на меня, как Заря тогда смотрела, - и он почувствовал на миг, что краснеет. - Что же, выходит, что после такой долгой борьбы я победил только для одного себя? Значит, верно, "эгоист"? Неужели для _них_, сидящих здесь, я не сумел разогнать тумана, не вооружил хоть чье-нибудь зрение?" А Надя смотрела на него и качала головой. Потом осторожно взяла его за руку, вывела из невидимого города. - Может, вернемся к первому вопросу? - сказала она, тихо смеясь. - К какому? - Дмитрий Алексеевич встрепенулся. - Ты уже забыл... Ты ведь предлагал мне руку и сердце. Руку я вот держу, а сердце где?.. - Вот сердце, - сказал Дмитрий Алексеевич, прикладывая ее руку к своей груди. - Вот оно. Слышишь, как колотится? - Да... - заду

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования