Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Кнорре Ф.Ф.. Рассказы и повести -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  - 63  - 64  - 65  - 66  - 67  -
68  - 69  - 70  - 71  - 72  - 73  - 74  - 75  - 76  - 77  - 78  - 79  - 80  - 81  - 82  - 83  - 84  -
85  - 86  - 87  - 88  - 89  - 90  - 91  - 92  - 93  - 94  - 95  - 96  - 97  - 98  - 99  - 100  -
авно уже знают друг про друга все, что можно узнать за двадцать пять лет совместной жизни. Ссоры, обиды, яростные вспышки вражды и язвительные склоки, некогда так и кипевшие в стенах квартиры, ушли в глубь времен, и для сегодняшних жильцов они такая же темная, полузабытая история, как крестовые походы для современных европейцев. На Первое мая и в ноябре все устраивают угощение сперва каждый у себя, а потом начинают приглашать соседей, и в конце концов собираются все за одним столом, куда стаскивают кто что может. Мужчины, крякая, выпивают по рюмке водки, а женщины поспешно подкладывают им на тарелки мягкие куски пирога с высыпающейся капустной начинкой и, похохатывая и поеживаясь, вытягивают по рюмочке цветной наливки. После этого начинается разговор о том, как пела на праздничном вечере Валерия Александровна, все лица поворачиваются к ней, все улыбаются и делают вид, что похлопывают в ладоши: - Будем просить!.. Будем просить! И экономист Иван Сергеевич, муж Валерии, поймав ее взгляд, встает и приносит заранее настроенную гитару. Валерия Александровна два-три раза коротко вздыхает, начиная, как всегда, волноваться, и кивает мужу, давая знак к вступлению. Чаще всего первой она поет баркаролу - это ее любимая вещь. Поет вполголоса, тихонько покачиваясь и полузакрыв глаза. "О волшебная ночь!.. О волшебная ночь!" - поет Валерия Александровна и представляет себе волшебную луну над Венецией, темные отражения старинных дворцов в воде каналов, проплывающие гондолы, плеск длинных весел, цветные фонарики и все это старается вложить в свое пение. А тетя Валя, теща, приехавшая из Калязина, видит совсем другую, свою луну с набегающим облачком над сырым лугом, темный пруд, вспоминает дорожку в мокрой траве и красные огоньки в низких окошках, к которым бежит через этот луг она - не толстоногая тетя Валя, а легкая девчонка Тинка, которой еще и не снился страшный сон про угрюмую, сварливую тетку Валю, растроганно всхлипывает, хлюпая носом, тянется и мокро целует Валерию в щеку, едва та кончила петь. После этого Валерия Александровна охотно поет знакомые всем песни, и скоро ей начинают подпевать, а потом поют и без нее грубыми мужскими и визгливыми бабьими голосами. Но все это только по праздникам. В будни квартира стала совсем тихой. Несколько раз в месяц Иван Сергеевич, вернувшись со службы, сам открывает в прихожей дверь всем, кто в этот час возвращается домой - с работы или из магазинов. Отворяя дверь, он любезно здоровается полушепотом, и все сразу понимают и тоже переходят на полушепот: - А-а! Ей сегодня петь? Валерия в это время отдыхает, набираясь сил перед спектаклем, где ей нужно петь, и все знают, что ее нельзя тревожить. Иван Сергеевич долго прохаживается по коридору в ночных туфлях, поглядывая на часы, точно боясь прозевать отход поезда. Ровно в назначенный час он потихоньку приоткрывает дверь и заходит в комнату, чтобы объявить, что пора собираться. ...Спустя час Иван Сергеевич под руку доводит жену до самого служебного подъезда во дворе театра, где еще совсем светло и двое рабочих сгружают с машины у открытых дверей склада большие куски русской печи и пальмы с пышными листьями. Тут они расстаются. Он открывает перед ней обитую клеенкой дверь, и она переступает через порог своего загадочного, волшебного мира, доступного только ей. Широкая длинная полка, испачканная разноцветными красками, где гримируется перед седьмым от двери зеркалом Валерия Александровна, освещена голым светом лампочек без абажуров. Валерия Александровна тщательно вырисовывает ровные дуги черных бровей вместо своих белесоватых уголков. Она уже одета - на ней поношенное бальное платье по моде прошлого столетия. Оно даже со сцены выглядит поношенным, но это никого, кроме Валерии Александровны, не волнует, потому что в толпе оно почти незаметно. Чтоб не беспокоить костюмершу, потихоньку она подшивает отпоровшуюся оборку у себя на плече я начинает завиваться, придирчиво оглядывая свою прическу сзади, снова что-то подвивает, поправляет грим и пудрится. Опера начинается, и репродукторы негромко передают увертюру и все, что происходит на сцене. Она сидит и слушает оперу, которую в этом вот самом театре слышала в первый раз больше двадцати пяти лет тому назад. Она видит свое лицо, изменившееся от общего тона и грима, слушает, как поют на сцене, как играет оркестр. Каждый такт ей знаком, и она чувствует, как разгорается в ней счастливое волнение по мере приближения второго акта, за которым начнется третий, а там уж скоро и ее выход. Ее будут ждать на сцене, к ней обернется дирижер с поднятой палочкой, от нее будет зависеть в эту минуту слаженность, даже судьба спектакля. И этой минуты она ждет, как испытания и праздника. Начинается третий акт, сменяется картина, она со всеми "гостями" торопливо выходит на сцену за опущенным занавесом и занимает свое место. И вот пошел занавес, все заулыбались, затрепетали веера в руках дам. Они прохаживаются под музыку, обмахиваясь веерами, приседают, кланяются, встречаясь, делают оживленные лица, как будто разговаривая, и, наконец, начинают петь хором, повторяя восклицания солистов, потом поют куплет дамы, потом кавалеры, потом хор дружно подхватывает: "Какой, друзья, успех!" - а в это время она уже не помнит себя от страха, восторга и подъема. Весь мир на нее смотрит и ждет, и дирижер дает ей знак, хотя она все знает сама, и после того, как хор спел: "Какой, друзья, успех!" - она звучно и четко выпевает свою единственную сольную фразу: "Она прелестней всех!" - и снова уже успокоенно плывет в общем потоке хора. Ее великий момент прошел. ...На улицах поредели прохожие, фонари на бульваре освещают заснеженные скамейки и кофейного цвета дорожку, протоптанную в чистом снегу. Возвращаясь домой, она устало опирается на руку мужа. - Ну, как у тебя сегодня прошло? Устала? - спрашивает Иван Сергеевич. Она задумчиво улыбается, припоминая: - Не знаю, право... Я что-то не совсем довольна. Устала, да... А на другой день утром, когда Валерия Александровна снова, как в обычный день, появляется на кухне у плиты, соседки говорят ей с сочувствием, что она сегодня что-то очень бледная... Так, год за годом, идет жизнь в сто шестой квартире. Никто, собственно, не замечает, что она действительно "идет", так же как пассажиры самолета, не замечая, что они летят, занимаются своими делами, читают газету, закусывают, дремлют в отведенных им креслах и, только когда часа через два снова выходят на бетонную дорожку, точно такую же, как та, по которой их везли на посадку, обнаруживают, что они уже совсем в другом, далеком городе, что тут уже весна и вокруг все говорят на незнакомом языке. В один из счастливых дней, когда у Валерии Александровны был спектакль, она, возвращаясь домой, несколько раз, как-то странно усмехаясь, начинала говорить, запиналась и наконец сказала мужу: - Не знаю, с чего это? - Она деланно равнодушно, даже насмешливо пожала плечами. - Эта Дина Лузовая, ну, знаешь, которая теперь вместо Дроздовской? Ну так вот, она всегда как-то очень приветливо здоровается со мной, я тебе говорила? Конечно, она говорила, конечно, он все знал. - Так вот, - сказала Валерия. - Сегодня она ко мне вдруг подходит и просит разрешения прийти к нам домой! - Что значит: домой? Она напросилась в гости? - Не напросилась вовсе. Она очень скромно попросила разрешения зайти, когда мне удобно. Как я могла отказать? - Зачем же отказывать? - Иван Сергеевич сам очень поражен, и ему не хочется показывать, до чего ему это приятно. - Я пригласила ее в субботу, часов в пять. Как ты думаешь? - Послезавтра? Да, конечно, все-таки нужно кое-что убрать. Приготовить. Как ты думаешь: чай или, может быть, легкая закуска? - Не знаю, надо будет подумать. - Я дома составлю списочек. Не надо ничего такого, но все-таки чтобы было прилично. Как ты думаешь: торт? - Ничего покупного! Торт она сама себе может купить. Надо домашнее... Пирог, может быть? - Не знаю... Это будет похоже на именины, будто уж очень обрадовались, пирогов напекли, мещанство какое-то! - Да, да. Хороший салатик. И что бы еще? Они всю дорогу оживленно обсуждают, что надо купить и как приготовить, увлекаются, радуются и вдруг испуганно вспоминают, что надо обязательно выколотить во дворе ковер, прибить оторванную обивку кресла и что давно не натирали пол. В квартире, конечно, на другой же день, задолго до того, как Валерия Александровна начинает печь кулебяку, а Иван Сергеевич без пальто, в старом пиджаке, шапке и кашне отправляется на мороз выколачивать ковер, догадываются, что они готовятся к приему гостей. - Да ну, какие гости! - небрежно отмахивается Валерия Александровна. - Так, одна сослуживица. У нас в театре работает. Диночка Лузовая. Может, вы ее даже слышали когда-нибудь? Тетю Аню вдруг осеняет: - Это которая в тот вторник в телевизоре пела? Придет?.. Вы ее в гости позвали? - Да так, напросилась, приходится, видите, возня какая. Но вообще-то ничего, она милая очень, у нас хорошие отношения! В пятницу вечером, когда закуски уже куплены, а тесто подходит в теплом месте на кухне, ковер выколочен, в кресло забито шесть гвоздиков вместо тех трех, которые уже года два все собирались забить и все забывали, они оба, успокоенные и усталые, усаживаются отдохнуть и еще разок подумать. - Закуска - это вопрос гостеприимства. Я не совсем понял, почему Дине (Иван Сергеевич уже многое простил Лузовой и за глаза зовет ее Диной) так захотелось к тебе прийти, повидаться, поговорить. - Я тоже не знаю, но тут и знать, собственно, нечего! Это так естественно! Наверное, расспросить хочется. Как мы жили все годы, как работали в театре. Ведь было столько интересного, трудного, захватывающего! - Ну еще бы!.. Ты ведь покажешь ей альбом? По-моему, обязательно надо. Иван Сергеевич достал из ящика завернутый в плотную бумагу альбом, в который вклеены фотографии, афиши и узкие полоски газетных столбцов, где были напечатаны отзывы о спектаклях, постановления о награждениях театра почетными грамотами, список награжденных орденами и медалями работников. Фамилии Валерии Александровны в списке нет: сначала она занимала маленькое положение и была молода. Сейчас она занимает то же положение и уже очень не молода, но она хранит список в альбоме, потому что гордится им: ведь награждали ее театр! На фотографиях, где толпится много народу и только двое-трое премьеров стоят отдельно, протянув друг другу руки, ее совсем нельзя разглядеть. На других видна ее голова из-за чьего-то плеча среди девушек в "Евгении Онегине" и работниц в "Кармен". Но для них эти фотографии полны глубокого смысла. Это запечатленные документы ее участия в жизни театра. И на самых маленьких отпечатках видно радостное, торжествующее выражение ее лица в дни премьер. Они медленно листают альбом, напоминая друг другу то, что знают наизусть, пока не доходят до самого главного - поездки в Крым. Это совершенно особенное воспоминание. Заболел гитарист Маслюков, и Ивана Сергеевича взяли в поездку вместо него. Они вместе были в Крыму, и главный режиссер Валентин Иванович сказал ей: "Начинайте понемногу готовить партию Олимпии, я думаю, вы справитесь". И она готовилась, разучивала. Она была совсем готова, и ее чуть-чуть не выпустили дублершей, но в поездке было всем некогда, произошли какие-то перемещения, откуда-то прислали Кантарскую, и пришлось ее ввести, потому что по своей ставке и разряду она имела право на Олимпию... Потом началась война, и петь приходилось больше всего в разъездных бригадах, в клубах на концертах, потом умер режиссер Валентин Иванович. А после всего, когда наладилась спокойная работа, Валерия, словно сойдя с самолета на бетонные плиты дорожки, увидела в своем театре совсем других людей, услышала новые голоса и поняла, что ее лучшее время, когда были силы и надежды, пускай несбыточные, все осталось далеко, на том аэродроме, с которого начинался ее путь и куда самолеты не возвращаются. - Ах, если бы не умер Валентин Иванович. Какой это был художник! Я записывала все его лекции об оперном искусстве. Даже все, что он говорил на репетиции, помню наизусть! Я поделюсь всем, мне ведь не жалко, мне это радостно. Я помогу Дине всем, чем можно. Ведь она не знает, что он говорил про ее партию, а это так смело, так верно. В субботу, минут за двадцать до назначенного часа, кулебяка, мисочки с салатами, тонко нарезанная ветчина и тарелка с кусочками сыра, выложенными узором, и масленка, полная особенным способом выделанных шариков масла, - все скромно накрыто салфетками, и столик отодвинут в сторону, чтобы все это не было похоже на вульгарные именины, альбом лежит под рукой на книжной полке, но не с самого верху, а под небрежно брошенными сверху брошюрками. Иван Сергеевич надевает перед зеркалом парадную белую рубашку. И тут раздается звонок. - Это она! - испуганно восклицает Иван Сергеевич. Подхватив на ходу галстук, он бросается в коридор и едва успевает добежать до кухни. - У вас коммунальная? - весело говорит, проходя мимо кухни, где жмется к стене Иван Сергеевич, Дина Лузовая. - Я сама столько лет прожила в коммунальной. А у вас пахнет уютно: пирогами! Это вы печете? Чудесно пахнет! Иван Сергеевич, крадучись, отправляется в ванную и там, вздернув подбородок, тщательно, несколько раз переделывая, повязывает галстук. - Я все думала-думала, к кому мне обратиться, и вот решила: только к вам, и ни к кому другому. Как я раньше не додумалась? Никому я так не верю, как вам! - оживленно говорит Дина, с любопытством осматриваясь в комнате. - Какая у вас чистота! - Чем уж я так заслужила ваше доверие? Чем я такая особенная? - улыбаясь, спрашивает Валерия Александровна, усаживая гостью в кресло. - Я ведь давно на вас смотрю-смотрю и никак не догадаюсь именно к вам обратиться. - Я тоже к вам присматриваюсь давно, - с радостью подхватывает Валерия Александровна. - Да, странно бывает. Встречаешься долгое время с человеком, и ничего... А потом вдруг оказывается, что ты всегда про него думал хорошее и тебе хотелось с ним поговорить. А ты как-то стеснялся. А он тоже, может быть, хотел и тоже стеснялся. Не правда ли? - Вот-вот. Может быть, это потому, что вообще-то людям верить опасно. Это мне и мой Булахович твердит: никому нельзя! А вам я доверяю: вы такая добросовестная, приходите раньше всех, гримируетесь! Сама аккуратность! Прелесть! - Дина вздохнула, ласково улыбаясь. Тогда Валерия потянулась и тихонько стеснительно погладила ей руку. - Просто вы сама хорошая, вот вам и я кажусь такой. Я самая обыкновенная. Самая, самая. Правда, я честно отношусь к делу. Для меня это свято! - Вот-вот! А другие не то, другие только обманывают. Я столько обмана видела в жизни, что уже никому не верю. - Ну-ну! - со смешливой укоризной воскликнула Валерия, ей доставлял огромное удовольствие задушевный тон разговора. - Зачем такой мрачный взгляд на жизнь, это на вас не похоже, вы должны быть жизнерадостной и веселенькой, ведь у вас все так хорошо идет в театре, вы молоды, хороши собой... Наконец, у вас муж. Ведь ему-то вы верите? - Булаховичу? Верю, конечно... Верю, пока вижу. А с закрытыми глазами? Нет, так никому не верю. А в вас я уверена. Вы столько лет в театре, вас все знают, и все хорошо про вас говорят. Я пришла умолять вас помочь, дайте только слово, что не откажете! - Ах, боже мой, ну, конечно, я все сделаю, мне самой приятно поделиться всем, что накопилось... Иван Сергеевич давно уже прохаживался по коридору, и соседи по дороге на кухню шепотом спрашивали: "Пришла?" - и он утвердительно кивал головой. - А что же вы туда не идете? - Ну, сейчас у них там свои разговоры. Они друг друга понимают, у них свои интересы... Дина уже отказалась от предложенного чая и теперь сидела и, быстро доставая из тарелки, грызла крендельки с маком, а Валерия Александровна, задумчиво улыбаясь, говорила: - Вы, наверное, слышали, что Валентин Иванович собирался в свое время меня выдвинуть, и я разучивала партию Олимпии? - Да что вы! Как интересно, - хрустя крендельком, сделала большие глаза Дина. - Подумать только! Ну, это давно было? - Давно, еще перед войной. Я знала Валентина Ивановича, я свято храню все его указания, удивительные указания, которые он делал актерам на репетициях! - Вы обязательно мне все расскажете! - быстро проговорила Дина. - Я и хочу так сделать, чтоб у нас постоянно было время поговорить, поболтать о чем угодно. Но Валерия Александровна не сразу поняла, что ее прервали, и, все еще растроганно и задумчиво улыбаясь, продолжала: - Вы говорите "давно", и правда, давно, но часто это давно кажется мне гораздо ближе, чем то, что со мной было вчера. - Я у вас все крендельки поела, - сказала Лузовая. - Вы сами печете? Счастливая, а я так бездарна... Ах, милая, в театре мне многие завидуют, что выдвигаюсь - ах-ах! - что у меня такой муж и мордочка. А жизнь у меня на самом деле нелегкая. Булахович - ведь он пожилой и избалованный. А какая я хозяйка? Я не могу, я не должна тратить время на домашние дела, на эти дрязги, ведь правда? Вы меня понимаете? И теперь на меня обрушилось еще одно: мне приходится расстаться с моей роскошной Лизкой, и я остаюсь как подкошенная. - Я ее видела. Такая тихая. Она приносила в театр ваши вещи, да? - Да, да, да, вещи приносила и с виду такая, а на самом деле грубая и недобросовестная. Булахович видеть ее не может. Словом, Валерия Александровна, никто во всем свете спасти меня не может. Вы моя спасительница. - Диночка, я что-то не... ведь Лиза у вас была... Она домработница? - Так это Лиза, а вы будете совсем другое! Вы будете у нас полноправной... полномочной... ну, полновластной хозяйкой дома! - Я?.. - спросила Валерия. - У вас? - отводя в сторону взгляд, чувствуя, что все лицо у нее сейчас начнет неудержимо заливаться краской стыда - не за себя даже, не за Дину, а за невыносимо неудобное, какое-то постыдное положение, которое вдруг изменило все в комнате, переставило значение произнесенных слов, наполнило чем-то тягостным воздух, от чего хотелось скорей убежать и спрятаться. - Я давно мечтаю о таком человеке, как вы. Я говорила о вас Булаховичу. Показывала вас издали, и он сказал, что вы подходите, а он очень опытный и недоверчивый. Вы подумайте. У вас жалованье совсем маленькое в театре, и на пенсию вы можете хоть завтра, я у администратора узнавала - он говорит: "Пожалуйста!" У нас вы будете получать больше, хоть ненамного, но ведь на всем готовом, и летом будете на даче, а когда мы будем уезжать на Кавказ, вы можете там жить с мужем. Продукты таскать не нужно, у Булаховича машина, вам понравится, вы увидите... Подумайте, посоветуйтесь с мужем... Я объела

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  - 63  - 64  - 65  - 66  - 67  -
68  - 69  - 70  - 71  - 72  - 73  - 74  - 75  - 76  - 77  - 78  - 79  - 80  - 81  - 82  - 83  - 84  -
85  - 86  - 87  - 88  - 89  - 90  - 91  - 92  - 93  - 94  - 95  - 96  - 97  - 98  - 99  - 100  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору